Письма с моей мельницы: книга А. Доде о Провансе (статья Вл. А. Лукова)
«Письма с моей мельницы» («Lettres de mon moulin», 1869) — серия в течение 1866–1868 гг. печатавшихся во французской прессе поэтических очерков о Провансе Альфонса Доде (Daudet, 13.05.1840, Ним, — 17.12.1897, Париж) — замечательного французского писателя-реалиста. Во всем мире знают его романы о хвастуне и фразере Тартарене из Тараскона. Знаменательно, что в те самые дни, когда Альфонс Доде писал первые страницы романа «Необычайные приключения Тартарена из Тараскона», от­крывающего трилогию романов об этом герое (точнее, лжегерое), писатель готовил к изда­нию свою книгу, составленную из новелл и очерков о Провансе, которой он дал заглавие «Письма с моей мельницы». Книга эта стала необходимым этапом в создании романов о Тартарене.

Впрочем, было бы неверно говорить о «Письмах с моей мельницы» только как о какой-то подготовительной работе. Эта книга в высшей степени оригинальна, она имеет самостоятель­ную художественную ценность, не случайно именно вна принесла громкую славу молодому автору, .до этого почти не известному читающей публике. Доде создал поэтичный, какой-то звенящий образ родного Прованса — исторической области на юге Франции. «У меня перед глазами чудесный, искрящийся на солнце сосновый лес сбегает по склону до самого низа холма. На горизонте вырисовывается тонкий гребень предгорий Альп… Тишина… Порой чуть доносятся звуки свирели, кулик в лаванде, мул звенит бубенцом на дороге… Весь этот чудес­ный провансальский пейзаж залит светом» — так описывает Доде свой родной край.

Здесь он родился в 1840 году в городе Ниме. Предки писателя были крестьянами. Его отец, владелец фабрики по производству шелка, был всецело занят обогащением. Мать была набожной женщиной, проводившей день в молитвах и не слишком заботившейся о воспита­нии сына. Альфонс был предоставлен самому себе и все время проводил на фабрике или в огромном саду, который отделял ее от родительского дома. Фабрика была построена на самой окраине города, за ней начинались крестьянские поля, просторы Прованса. Фабрика, платаны, весь пейзаж Прованса — эти первые жизненные впечатления навсегда останутся в памяти писателя, и, живя в Париже, он будет грустить по ним, как по живым существам. Не раз изобразит Доде тяжелый труд рабочих. В романе «Джек» есть незабываемая сцена погрузки на судно только что сделанной на заводе гигантской сверкающей машины, вызывающей у рабочих восторженную гордость за дело свои рук. Но слышится душераздирающий крик: тросами перерезало рабочего,— и многие испытывают чувство суеверного страха перед метал­лическим чудовищем, уносящим человеческую жизнь. Не забудет писатель и своих впечатле­ний от посещений церкви, куда его водила мать. Впрочем, никакой набожности она ему не передала. Служители церкви, появляющиеся на страницах произведений Доде, в том числе и в «Письмах с моей мельницы», предстают в сатирическом освещении. Таков кюкюньянский кюре из одноименной новеллы, который вызвал у прихожан прилив благочестивых чувств, придумав сон, якобы ниспосланный ему небом, в котором он попадает в рай, чистилище и ад и обнару­живает всех своих прихожан только в аду. Нехитрая эта уловка приносит свои плоды, одура­ченные кюкюньянцы усердно молятся и, думается, щедро воздают йастырю-лгунишке. Не более почтительны к церкви и новеллы «Три малые обедни» и «Эликсир его преподобия отца Гоше» (этот эликсир — не что иное, как вино, торгуя которым, монастырь обогащается и поэтому прощает его изобретателю пьянство и богохульство).

И конечно же, много раз в творчестве Доде появляется образ Прованса. Это край с особой судьбой. В XII веке Прованс был одним из самых передовых государств Европы. Здесь процветали искусства. Поэты, называвшиеся трубадурами, воспевали на провансальском языке прекрасных дам в бесчисленных кансонах (песнях), сочиняли баллаты — плясовые песни, тогда еще очень далекие от современных баллад, а на смену кансонам, баллатам и пасторел-лам приходили сирвенты (воинственные песни) — ведь трубадуры, как правило, были рыца­рями, участвовавшими в сражениях не только в Европе, но и в далекой Палестине. Прошел век. В XIII столетии Прованс испытал глубокий упадок и был присоединен к Франции. В середине XIX века Прованс — одна из самых отсталых французских провинций, в которой еще сохраняется патриархальный уклад жизни.

Революция 1848 года всколыхнула даже самые отдаленные уголки страны. Патриархаль­ность Прованса начинает отступать под натиском капитализма с его духом наживы. Обостряет­ся капиталистическая конкуренция, в результате чего многие мелкие предприниматели разо­ряются, и среди них отец Альфонса Доде. Обедневшее семейство переезжает в город Лион, где по окончании лицея шестнадцатилетний Альфонс поступает служить воспитателем в кол­леж для детей местных богатеев. Позже в своем первом романе «Малыш» Доде опишет горькое чувство разочарования от знакомства с системой воспитания, при которой страх соседствует с жестокостью, подозрительность с лицемерием, человечность преследуется, буржуазные сынки вырастают истинными наследниками своих алчных родителей. Через год, бросив работу в коллеже, расставшись с семьей, Доде отправляется искать счастья в Париже.

Париж! Сколько юных французов, снедаемых лихорадкой честолюбивых желаний, ненасыт­ной жаждой деятельности, огнем творческого вдохновения, мечтало о Париже как о прекрас­ном, манящем, обольстительном городе, где, кажется, осуществимы любые надежды, возможны любые авантюры, где средоточие всего, где проходишь в двух шагах от дворцов, в чьих сте­нах рождается мировая политика или хоронятся золотые слитки мирового богатства, где глаза ослепляет блеск витрин, бесстыдно выставляющих на обозрение все вещи мира по доступным или недоступным ценам. Париж в юношеских мечтах — страна поэтов и художников, столица признанных и непризнанных гениев, Париж для искателей приключений — это сама Фортуна.

И это — Великая Иллюзия. Мечтайте, юноши, Альфонс Доде уже не с вами, иллюзия слишком быстро рассеялась. В сером, унылом Париже блистающим предстал Прованс, весь сотканный из солнечного света и поэзии. Кто знает, какая тоска по родине охватывала юного провансальца в Париже, сколько раз был он на грани от­чаяния?..

Но как умел держаться этот человек! Есть чему позавидовать и чему поучиться. Великий писатель Эмиль Золя, необыкновенно наблюдательный и хорошо знавший Доде, не почувство­вал драматизма в ого положении. «Я представляю себе,— писал Золя,— что все волшебницы собрались вокруг его колыбели и каждая наделила его каким-нибудь редким даром; одна по­дарила ему изящество; другая — красоту; третья — улыбку, привлекающую любовь; четвер­тая — чувство, обеспечивающее успех. И удивительнее всего то, что злая волшебница — та, которая обыкновенно является последней, с целью парализовать все драгоценные дары других каким-нибудь дрянным подарком, до того запоздала ва этот раз, что совсем не появилась».

Впрочем, Золя, кажется, нашел превосходное объяснение тому, как Доде смог не пасть духом в Париже и даже весело смотреть на бесконечные неудачи первых лет пребывания во французской столице: все дело в том, что Альфонс Доде родился в Провансе. «Надо знать Прованс, чтобы понять оригинальную прелесть поэтов, посылаемых им к нам. Они вырастают там, среди тмина и лаванды, полугасконцами, полуитальянцами, убаюкиваемые ленивыми гре­зами и пленительной ложью. У них в крови солнце, а в голове песни птиц. Они являются в Париж, чтобы завоевать его, с такой наивной смелостью, что это одно уже наполовину обес­печивает за ними успех… В неумолимой парижской среде, истирающей характеры, точно жернов, они остаются самими собой, сохраняют характер родины, впечатлительность натуры и картинность языка, по которой их всегда отличишь от других. Это — природные поэты, и в сердце у них всегда живут песни родины».

Прованс и Париж составляют два центра или два полюса книги «Письма с мельницы», рас­сказы из которой мы приводим в этом сборнике. Начинается она с предисловия, в котором сообщается, что «г-н Гаспар Митифьо, супруг Виветты Корниль… настоящим продал и пере­дал во владение юридическое и фактическое… г-ну Альфонсу Доде, поэту, жительствующему в Париже… ветряную мукомольную мельницу, находящуюся в долине Роны, в самом сердце Прованса…» Затем в главе «Водворение» Доде рассказывает о чувстве блаженства, которое его охватило, когда он поселился на этой заброшенной мельнице: «Так как же после этого, скажите на милость, я могу жалеть о вашем Париже, шумном и хмуром? Мне так хорошо у себя на мельнице! Я нашел тот уголок, который искал, уютный, благоуханный и жаркий, за тысячу миль от газет, фиакров, тумана…»

Есть в книге новеллы, действие которых разворачивается и в других местах, где побывал писатель. Зачем они включены в повествование о Провансе? Попробуем догадаться. Рассказ «Сангинерский маяк» переносит читателя на побережье острова Корсика. Людям, которые сторожат маяк, приходится бороться с разбушевавшейся ^тихией: «Ветер дует, волны взды­маются, остров весь белый от пены, дежурные сторожа на два-три месяца отрезаны от мира…» Рассказ заканчивается записью в журнале маяка: «Полночь. Море бурно. Шторм, Корабль в открытом море». В Следующей новелле— «Гибель «Резвого» —действие происходит в другом месте корсиканского побережья. И снова речь идет о борьбе человека с неподвластной ему морской стихией, рассказывается о гибели шестисот матросов с фрегата «Резвый» во время жестокой бури, причем двадцать из этих погибших только за три недели до катастрофы терпе­ли бедствие в этом же месте и были спасены местными жителями. Это были обозные солдаты, которых французское правительство отправило на войну в Крым (события происходят в 1856 году). «Печальная ночь! На дворе в сгустившемся мраке разбушевалась непогода — шум, грохот, пенящиеся волны, борьба скал и воды» — это описание из другого рассказа, «Тамо-женники», посвященного тяжелому труду таможенных матросов острова Лавецци. В замеча­тельном рассказе  «Саранча», действие которого происходит в Алжире, рассказывается о стихийном бедствии иного характера — появлении саранчи: «Но где же были эти страшные на­секомые? На небе, дрожавшем от зноя, я видел только тучу, сплошную бурую тучу, похожую на градовую,— она надвигалась с грозным гулом, как буря, шумящая тысячами веток в лесу. Это и была саранча. Сцепившись сухими распростертыми крылышками, саранча летела плот­ной массой, и, несмотря на наши крики, на все наши усилия, туча приближалась, отбрасывая на долину огромную тень. Скоро она была у нас над головой. Затем она растрепалась, разодра­лась на краях. Отдельные рыжеватые, явственно видные насекомые оторвались от нее, как первые капли ливня. Наконец всю тучу как прорвало, и насекомые сухим и шумным градом посыпались вниз. Куда ни глянешь — поля покрыты саранчой, огромной саранчой, величиной с палец». Саранча произвела страшное опустошение, уничтожила плоды труда земледельцев: «Ни цветка, ни травинки: все черно, все изглодано, все обуглилось. Бананы, абрикосы, пер­сиковые, мандариновые деревья можно было узнать только по форме их оголенных сучьев; исчезла прелесть трепетных листьев, оживляющих дерево. Очищали водоемы, цистерны. Зем­ледельцы всюду вскапывали землю, уничтожая яйца, отложенные насекомыми. Каждый комок земли переворачивали, тщательно разрыхляли. И сердце щемило, когда рассыпалась эта пло­дородная земля и обнажались тысячи белых сочных корней…»

Итак, становится очевидным, что бури у берегов Корсики или налет саранчи в Алжире по­казывают, как тяжело простым труженикам существовать в постоянной борьбе с разбушевав­шимися силами природы,— и вместе с тем Доде подчеркивает благодатность природы Про­ванса, где человеку не приходится биться с природой в смертельной схватке, где природа не враг, а друг земледельца. Прекрасными пейзажами Прованса насыщена вся книга. Особенно они хороши в пяти очерках, объединенных в цикл «В Камарге». Цикл помещен в конце книги, это как бы прощание с Провансом, все здесь пронизано грустью и лиризмом, который чем-то напоминает лирические страницы «Записок охотника» И. С. Тургенева (это произведение Альфонс Доде очень любил).

Снова вернемся к образу Парижа. Здесь тоже нет бурь, как и в Провансе, но людей здесь гибнет не меньше, чем в морской пучине, гибнут их души, их таланты. Об этом рассказывается в легенде из современной жизни «Легенда о человеке с золотым мозгом». Об этом же по­вествуется в рассказе «Портфель карикатуриста Биксиу». Доде вывел на его страницах персо­нажа «Человеческой комедии» Бальзака, злобного и циничного журналиста Биксиу, но рас­сказал о нем по-иному: оказывается, Биксиу — любящий, даже сентиментальный отец и в портфеле носит вместо язвительных статей письма дочери и локон ее волос. Некоторые счита­ют, что Доде обелил Биксиу, решил вызвать к нему жалость. Так может показаться, если читать этот рассказ отдельно от других. Но «Письма с мельницы» — не просто сборник расска­зов, а цикл, в котором все рассказы связаны так, что их смысл проясняется только в сопостав­лении друг с другом. Противопоставленность образов Парижа и Прованса, проходящая через всю книгу Доде, подсказывает нам, как надо понимать рассказ: Биксиу зол не от природы, напротив, от природы он сентиментален, но Париж требует от него забыть о своей природе, быть злым и бессердечным, никого не щадить, чтобы выжить самому, ведь таковы законы, по которым живет Париж. И Биксиу отказывается от самого себя, становясь злобным писакой. Но конечно, в образе хмурого Парижа, города-спрута, высасывающего мозг человека, его талант, Доде обличает буржуазный мир с его принципом «человек человеку — волк». Мы подошли к одной из главных проблем, волновавших Доде и его современников, проблем, постановка которой в «Письмах с мельницы» прежде всего обеспечила большой успех книги у французских читателей. Как относиться к наступлению капитализма — вот суть этой про­блемы.

Вопрос этот был для Франции особенно острым именно в 60-е годы XIX века. В середине этого столетия в стране завершился промышленный переворот. Каяедый день приносил вести со всех концов света о новых изобретениях, которые тут же использовались промышленни­ками. В  1841 году была изобретена швейная машина, в  1842 году — электромагнитный телеграф, в 1856 году впервые применен бессемеровский способ выплавки стали, в 1862 году открыты новые способы получения в промышленных масштабах серной кислоты и соды,— вот лишь несколько примеров поступательного движения промышленного переворота. Перед человечеством открывается перспектива невиданного научно-технического прогресса. Законо­мерным было появление романов замечательного французского писателя Жюля Верна «Пять недель на воздушном шаре» (1862), «Путешествие к центру Земли» (1864), «С Земли на Луну» (1865), его знаменитой трилогии «Дети капитана Гранта» (1868), «Двадцать тысяч льё под водой» (1870), «Таинственный остров» (1875) — романов нового типа, получившего определение «научно-фантастический роман».

Не надо забывать, что достижения науки и техники использовались в целях укрепления буржуазных отношений, что следствием внедрения технических новинок становилась все более изощренная и беспощадная эксплуатация пролетариата. Франция, подобно Англии, США, Гер­мании, вступает в последнюю стадию развития капитализма — империалистическую. И тут надо отметить, что французские капиталисты стали заметно отставать от своих иноземных конкурентов. За двадцать лет (1860—1880) Франция, прежде уступавшая лишь Англии в ми­ровом промышленном производстве, перешла на четвертое место после США, Англии и Гер­мании. Если в США с 1860 года за полвека промышленная продукция увеличилась в 13 раз, то во Франции — лишь в 4 раза, в основном за счет увеличения производства шелка, духов, ювелирных изделий и других предметов роскоши. Медленное утверждение капитализма в сельском хозяйстве, ведущей отрасли французской экономики, привело к тому, что Франция оказалась на одиннадцатом месте в Европе по урожайности сельскохозяйственных культур. Некоторые деятели французского искусства, исходившие из соображений гуманизма, но гума­низма абстрактного, считали, что чем дольше сохранится патриархальность провинции, тем лучше для устоев государства, не желая замечать, что наступление капитализма закономерно, а экономическое отставание Франции приведет страну на грань катастрофы. Такую позицию заняли поэты Прованса, назвавшиеся фелибрами. Они были воодушевлены задачей возродить былую самостоятельность Прованса, воскресить его язык, который теперь помнили немногие, его легенды и предания. Но борьба за пробуждение национального самосознания провансаль­цев сочеталась у фелибров с идеализацией патриархального уклада, утверждением, что рели­гиозность едва ли не самая характерная черта жителей Прованса.

Какую же позицию в вопросе о том, как относиться к наступлению капитализма, ломаю­щего вековой уклад жизни Прованса, занял Альфонс Доде? Был ли он захвачен научно-техническим прогрессом, как Жюль Верн? Или стал певцом патриархальности и религии, как фелибры? Ни то ни другое.

В новелле «Тайна деда Корниля» писатель с грустью рассказывает о разорении владельца ветряной мельницы, который не выдерживает конкуренции с владельцами парового мукомоль­ного завода. История эта действительно произошла (на мельнице, принадлежавшей в прошлом деду Корнилю, и поселился Доде), но благополучную развязку истории деда Корниля присо­чинил писатель. Зачем же ему был нужен счастливый конец? Думается, только для того, чтобы показать, что вторжения капитализма в жизнь Прованса все равно не остановить, даже если местные жители, жалея старика, дадут на какое-то время работу одной ветряной мельнице. Это невеселый вывод, вот почему счастливый финал новеллы все же пронизан печалью по уходящему прошлому родного края.

Но Доде вовсе не склонен это прошлое идеализировать, как это делали поэты-фелибры. Он против отсталости, косности, узости взглядов своих земляков, смеется над показной набож­ностью провансальских священников, за которой скрывается страсть к обогащению за счет прихожан, чревоугодию и пьянству. Кажется, он готов, подобно папскому мулу из одноимен­ной новеллы, семь лет терпеть ханжество, лицемерие, глупость, которых немало вокруг, но потом вмиг уничтожить их. Да, патриархальность провансальцев, умиляющая в старичках (рассказ «Старики»), которые чем-то напоминают старосветских помещиков Н. В. Гоголя, но не имеющая за собой будущего, не может стать путем, по которому пойдет Франция. Не слу­чайно поэтому книга о Провансе кончается рассказом «Тоска по казарме»: «В парижских казармах мы грустили о синеватых отрогах Альп, о терпком запахе лаванды, а здесь, в сердце Прованса, нам недостает казармы и все, что ее напоминает, дорого нашему сердцу…» И послед­ние слова книги: «Ах, Париж!.. Париж… Всегда и всюду Париж!» Так рассказ о Провансе, его природе, быте, людях и их заботах и радостях перерастает в повествование о Франции, о ее судьбе в меняющемся мире.

И Доде нужно решить для себя, каким же должен быть путь писателя, на что он может опереться в условиях, когда привычный уклад жизни рушится. Конечно, это не путь Биксиу или человека с золотым мозгом. Но где же воодушевляющий пример поэта, уже нашедшего ответ на мучающие Доде вопросы? И он нашел такой пример, он нашел такого поэта и посвя­тил ему самую вдохновенную новеллу книги,— это поэт Мистраль. Доде не говорит о его бли­зости к фелибрам, о некоторой склонности к мистике, он видит в Мистрале главное — его глубокую, подлинную, плодотворную связь с народом, о котором и для которого он пишет свои поэмы на провансальском — этом забытом и прекрасном языке во имя приобщения близких ему по крови и духу людей к корням, к истокам национальной культуры. Доде, прославив­ший Мистраля, избрал и свой собственный путь.

Вл. А. Луков

Этапы литературного процесса: Рубеж XIX–XX веков. — Теория истории литературы: Направления, течения, школы: Реализм. — Персоналии: Французские писатели, литераторы. — Произведения и герои: Произведения. — Научные приложения.

 

Plymouth porsche Ram Scion Цены, авто техцентр porsche на шиномонтаж