Лев Толстой о прессе и «деле Дрейфуса»

Лев Николаевич Толстой (1828–1910) в ставшей знаменитой статье «О Шекспире и о драме» (1903) в поисках объяснения феномена мирового признания Шекспира, в котором он сам не видел особой художественной ценности, обратился к недавнему примеру — «делу Дрейфуса», начавшемуся в 1894 г. (к моменту появления статьи Толстого еще не законченному: Дрейфус был полностью оправдан в 1906 г.). Он справедливо заметил, что этому делу широкую известность придала пресса.

Действительно, значимость дела, сначала во французском, а затем и в мировом масштабе, возникла после того, как Эмиль Золя опубликовал в газете «Орор» 13 января 1898 г. большую статью «Я обвиняю!», в которой бросил обвинения 10 представителям власти и двум правительственным учреждениям в несправедливом преследовании капитана Дрейфуса, обвиненного в государственной измене без достаточных на то доказательств.

Л. Н. Толстой писал: «При развитии прессы сделалось то, что как скоро какое-нибудь явление, вследствие случайных обстоятельств, получает хотя сколько-нибудь выдающееся против других значение, так органы прессы тотчас же заявляют об этом значении. Как скоро же пресса выдвинула значение явления, публика обращает на него еще больше внимания. Внимание публики побуждает прессу внимательнее и подробнее рассматривать явление. Интерес публики еще увеличивается, и органы прессы, конкурируя между собой, отвечают требованиям публики.

Публика еще больше интересуется; пресса приписывает еще больше значения. Так что важность события, как снежный ком, вырастая все больше и больше, получает совершенно несвойственную своему значению оценку, и эта-то преувеличенная, часто до безумия, оценка удерживается до тех пор, пока мировоззрение руководителей прессы и публики остается то же самое. Примеров такого несоответствующего содержанию значения, которое в наше время, вследствие взаимодействия прессы и публики, придается самым ничтожным явлениям, бесчисленное количество. Поразительным примером такого взаимодействия публики и прессы было недавно охватившее весь мир возбуждение делом Дрейфуса. Явилось подозрение, что какой-то капитан французского штаба виновен в измене. Потому ли, что капитан был еврей, или по особенным внутренним несогласиям партий во французском обществе, событию этому, подобные которым повторяются беспрестанно, не обращая ничьего внимания и не могущим быть интересными не только всему миру, по даже французским военным, был придан прессой несколько выдающийся интерес. Публика обратила на него внимание. Органы прессы, соревнуя между собой, стали описывать, разбирать, обсуживать событие, публика стала еще больше интересоваться, пресса отвечала требованиям публики, и снежный ком стал расти, расти и вырос на наших глазах такой, что не было семьи, где бы не спорили об l’affaire. Так что карикатура Карандаша, изображавшая сперва мирную семью, решившую не говорить больше о Дрейфусе, и потом эту же семью в виде озлобленных фурий, дерущихся между собою, совершенно верно изображала отношение почти всего читающего мира к вопросу о Дрейфусе. Люди чуждой национальности, ни с какой стороны не могущие интересоваться вопросом, изменил ли французский офицер, или не изменил, люди, кроме того, ничего не могущие знать о ходе дела, все разделились за и против Дрейфуса, и как только сходились, так говорили и спорили про Дрейфуса, одни уверенно утверждая, другие уверенно отрицая его виновность.

И только после нескольких лет люди стали опоминаться от внушения и понимать, что они никак не могли знать, – виновен или невиновен, и что у каждого есть тысячи дел, гораздо более близких и интересных, чем дело Дрейфуса. Такие наваждения бывают во всех областях, но они особенно заметны в области литературной, так как, естественно, печать сильнее всего занимается делами печати, и особенно сильны в наше время, когда печать получила такое неестественное развитие. Постоянно бывает то, что люди вдруг начинают преувеличенно восхвалять какие-нибудь самые ничтожные сочинения и потом вдруг, если сочинения эти не соответствуют царствующему мировоззрению, вдруг становятся совершенно равнодушны к ним и забывают и самые сочинения, и свое прежнее отношение к ним».

Мысль русского писателя о том, что этот пример подходит для объяснения по аналогии возникновения славы Шекспира, не убедительна. Она имеет значение в другом: Толстой заметил процесс становления прессы, журналистики как нового феномена в жизни современного общества. Средства массовой информации (во времена Толстого это только пресса, в наши дни — еще и телевидение, радио, Интернет, сотовая связь и др.) позволяют в определенном смысле управлять не только сознанием, настроениями массы, но и непосредственно влиять на принятие решений правительствами, парламентами, судами,  что и позволило их назвать «четвертой властью».

Текст: Толстой Л. Н. О Шекспире и о драме // Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. М., 1983. Т. 15. С. 258–314.

Вл. А. Луков

Этапы литературного процесса: Рубеж XIX–XX веков. — Теория истории литературы: Направления, течения, школы: Реализм. — Персоналии: Исследователи литературы, культуры. — Русско-французские связи: Русские писатели и Франция. — Историко-культурный контекст: История; Культура; Журналистика. — Тексты произведений: На русском языке.